Живший в середине XVIII века раввин Арье-Лейб Эпштейн уверял, будто само Провидение распорядилось, чтобы евреи не селились в Петербурге. Причина была серьезная: в пору белых ночей солнце там никогда не заходит, и, стало быть, в эти месяцы нельзя определить время утренней и вечерней молитв. Город на Неве воспринимался как особенный, ни с каким иным не сравнимый.

В еврейском национальном сознании, в еврейском фольклоре многие города и даже целые области Российской империи вообще обретали свой особый образ. Им давались четкие характеристики. Вильно, к примеру, было “Иерушалаим де Лита” – “литовским Иерусалимом”, известным центром раввинистической учености, центром издания книг на иврите. Одесса считалась южным прибежищем гедонизма и космополитизма. Немало людей было убеждено в том, что на семь верст вокруг нее горит адский огонь (на идише “зибн мейл арум Адес брент дер гехейном”). Город Хелм высмеивался в еврейском фольклоре за псевдомудрость его обитателей. А еврейское название Польши – Полин – хитро прочитывалось знатоками как “здесь осядем” (по-древнееврейски “по лин”). Предполагалась, таким образом, высшая санкция на поселение Б-жьего народа.

Однако в Петербурге – столице огромной империи – еврейское прошлое отсутствовало. Это остро ощутили тысячи евреев, которые с начала 1860-х годов по новым законам, принятым царем Александром II, cтали в ней селиться. Они со страхом поняли, что в этом городе нет не только их национального прошлого, но нет фактически и настоящего.

Еврейские “следы” в Петербурге, заметные с момента его основания (1703 год), сводились лишь к анекдотам. Были еще, правда, легенды, связанные с деятельностью временно проживавших в Питере влиятельных евреев или евреев тайных. В 1714 году Петр Великий привез с собой из Амстердама нового придворного шута Яна д"Акосту, по слухам – потомка португальских марранов. Другой марран, тоже вывезенный из Голландии, Антон Мануилович Дивьер, стал генерал-полицмейстером – первым руководителем столичной полиции. Михаила Сперанского, министра в правительстве Александра I, известного сторонника реформ, упрекали за потаенные встречи с состоятельным откупщиком Абрамом Перетцем. Примерно в то же время основатель хасидского движения Хабад раввин Шнеур-Залман бен Борух сидел в печально знаменитой Петропавловской крепости. Молодой немецкий раввин Макс Лилиенталь по приезде в российскую столицу в 1841 году узнал от одного крещеного иудея, что Николай I, взойдя на престол, предоставил евреям, временно поселившимся в Петербурге, выбор: крещение либо изгнание.

Словом, вряд ли можно предположить, что евреи, как крещеные, так и сохранившие веру отцов, могли чувствовать себя в Петербурге как дома. Для русского населения город тоже был не слишком привлекателен – главным образом благодаря своему неблагоприятному климату. Евреям же он представлялся чужим по другим причинам. Возможно, прежде всего, по религиозным, о которых говорил раввин Арье-Лейб Эпштейн. Да и в дальнейшем у них сохранялось ощущение своей глубинной непричастности к этому месту, хотя и по более светским соображениям.

Летом 1858 года “Санкт-Петербургские ведомости” писали, что, несмотря на дачный сезон, на то, что постоянные жители города во множестве перебрались в окрестности столицы или укатили за море, Петербург не вымер. “Взамен опустевших домов гостиницы набиты приезжими... На улицах встречаются незнакомые лица, между которыми на всяком шагу резко выдается еврейский тип, к которому так не привык глаз петербургского жителя. В настоящую минуту – утвердительно можно сказать – на Вознесенском и Екатерингофском проспектах, на Большой Садовой, в Семеновском, Измайловском полках нет дома, где бы хотя одна комната не была занята каким-нибудь промышленным израильтянином”. История постоянного еврейского присутствия в имперской столице начинается всё-таки чуть позже, когда в результате политики реформ, проводившейся Александром II, стало возможным проживание определенных категорий евреев и за чертой оседлости.

В поразительно короткий срок петербургское еврейство создало абсолютно новый тип российского иудея: модернизированного, космополитичного, необычайно удачливого в своих предприятиях, добившегося очень многого в таких сферах деятельности, как юриспруденция, банковское дело и журналистика. Впрочем, этот новый тип, конечно, отнюдь не вытеснил отовсюду прежний тип еврея – забитого, отсталого, нередко низведенного на грань нищеты. Он просто стал сосуществовать с ним.

Практически, если не брать в расчет деловые контакты, евреи, жившие в Петербурге, по большей части в чисто человеческие отношения с русскими не вступали. В отличие от русских, Петербург для них был не “окном в Европу”, а скорее “окном в Россию”. Правда, они в ту пору оставались по преимуществу зрителями у этого самого окна...

Подобно “портовым евреям” Одессы, других приграничных общин, евреи Петербурга столкнулись с серьезным осложнением: свои общинные организации им предстояло создать буквально с нуля. Они ведь были далеки от вековых традиций, стоявших за старыми еврейскими центрами, такими, как Вильно, Люблин или Бердичев. Более того, в Петербурге заполнение этой лакуны, этой “tabula rasa” (как назвала город одна еврейская газета), началось на несколько десятилетий позже, чем в Одессе, и, таким образом, происходило на более поздней стадии внутреннего размежевания российского еврейства.

Как и всё в столице, еврейская община находилась под усиленным наблюдением не только местной администрации, но и высших органов правительства, и петербургские евреи осознавали свою “представительскую” функцию перед окружавшим их миром. И евреи, и неевреи рассматривали столичную еврейскую общину как своеобразный показатель того, насколько успешной оказалась политика “выборочной” интеграции, и полагали, что при благоприятных обстоятельствах она может распространиться на русское еврейство в целом.

Одно из немногих дошедших до нас свидетельств о жизни петербургского еврейства, где открыто отдается предпочтение “прелестям Бердичева”, – это воспоминания Полины Венгеровой. По прибытии в Петербург с мужем-купцом (дело происходило в 70-х годах XIX века), Венгерова была потрясена тем, что представители состоятельной еврейской элиты ограничили свою, так сказать, причастность к религиозной жизни только тремя днями в году: Йом Кипуром, первым днем Песаха и… Рождеством (последнее праздновалось якобы ради слуг). Некоторые отправлялись в молитвенный дом на субботнюю службу в экипаже, а не пешком, и в Йом Кипур ели в перерывах во время службы.

После реорганизации правления в 1869 году буквально вся общинная жизнь в столице попала в полную зависимость от добровольных пожертвований нескольких процветающих еврейских семейств. Бароны Гинцбурги, стоявшие во главе общины (сначала Евзель, а затем его сыновья Гораций и Давид), сформировали власть, передававшуюся на самом деле по наследству. Они имели доступ к высшим официальным лицам в государстве и обладали огромной популярностью за пределами Питера – в качестве благотворителей и заступников. Возможность представить себе положение этого уникального семейства позволяет, к примеру, тот факт, что между собой, в обиходной речи, петербургские евреи называли Горация Гинцбурга не иначе как “папаша”.

Возможно, никогда отношения между общинным правлением и царским правительством не были столь запутанными и оттого характерными для общей ситуации, как при строительстве первой петербургской синагоги. Для многих столичных иудеев дело это по своей важности превосходило все остальные: синагога в политическом и культурном центре империи должна была служить веcомым доказательством незыблемого положения евреев, как таковых, а также воплощением достоинства древнего народа в глазах российского общества, правительства и даже остальных единоверцев.

Еврейские газеты – не только в Петербурге, но и в других городах – постоянно сообщали своим читателям о планах строителей.

А. Ландау писал: “Еврейский храм в Петербурге – дело весьма важное. Это понимают и осознают все. И всякий еврей, где бы он ни жил – в Петербурге или в Одессе, у подножия Кавказских гор или в холодных снегах Сибири, – всякий внесет свою посильную лепту для этого великого дела… для храма, в котором русскому обществу предстоит познакомиться с самой глубокой стороной еврейского быта – с еврейской религией!”

Идея возведения небывалого молитвенного храма для евреев вдохновила виднейшего русского историка искусства и либерального критика В. В. Стасова. Он начал широкую дискуссию о будущей синагоге. На страницах очередного тома петербургской “Еврейской библиотеки” за 1872 год Стасов утверждал, что это “уже как-то стыдно” – то, что евреи Петербурга “под боком у Европы” не имеют своей синагоги, где смогли бы свободно и открыто молиться. Величественная синагога в столице, считал он, “будет истинно народной честью, славой, потом еще раз докажет, что мы всё более и более поканчиваем с прежними, позорившими нас предрассудками [и что] не хотим уступать остальной Европе в светлости и ширине воззрения”. Российская империя, с обилием существовавших в ней этнических групп и вероисповеданий, имела потенциальную возможность стать для Европы образцом религиозной терпимости и поборником гуманистических устремлений. По мнению Стасова, синагога в Петербурге – наряду с уже существовавшими в России православными, католическими, лютеранскими, протестантскими, мусульманскими, армянскими и другими храмами – должна была способствовать вящей славе широкого и благородного русского национального характера.

Синагога открыла свои двери в 1893 году. Имела место полагающаяся церемония, включавшая в себя обычную в подобных случаях молитву о царской семье. Кантор исполнил “Э-ль мале рахамим” (“Г-сподь полон сострадания”, молитва об усопших) за упокой Александра II – разумеется, как за “царя-освободителя”, а не критика первоначального плана еврейского храма. Гораций Гинцбург, по обыкновению лояльный к власти, заказал для синагоги скульптору М. Антокольскому статую Александра II, но религиозная традиция не позволила поместить ее там. В результате статую отвезли в Академию художеств.

Сегодня в городе работают десятки еврейских организаций, включая социальные центры, детские сады, школы, молодежная организация "Гилель", еврейская газета и восстановленная синагога. Многие проекты финансируют благотворительные общества диаспоры, такие как Еврейское агентство и "Джойнт", но руководят и начинают эти проекты члены местной общины.

Еврейское Агентство занимается организацией репатриации евреев в Израиль и опекает еврейские школы Петербурга, Израильский культурный центр выполняет функции рекламы и пропаганды израильских достижений, занимается популяризацией Израиля как места отдыха. В Петербурге официально зарегистрировано 9 религиозных общин.

Апогей расцвета петербургской еврейской общины, как, пожалуй, и всего еврейства Российской империи, пришелся на канун первой мировой войны. В военные годы, в эпоху революции началась стагнация; за ней наступил кризис. Но и поныне в Северной столице сохранились давние строения – безмолвные свидетели бурной жизни ушедших столетий. Распахнутые двери Большой синагоги на Лермонтовском проспекте, создающийся в Петербурге Государственный еврейский музей, многочисленные общественно-культурные события в жизни нынешней общины – всё это, должно быть, и есть окно в завтрашний день евреев России.

По материалам: статьи Александра Локшина "Окно в Россию: Евреи Петербурга", (опубликована в журнале "Лехаим") и интервью с редактором еврейской газеты "Ами" Яковом Цукерманом

Контакты: Еврейский общинный центр Санкт-Петербурга, ул. Рубинштейна д.3 Офис: 113-3889, 117-6440, факс: 314-5117 Директор: Френкель Александр Станиславович